Шишковатый посох со знаком силы

Народы Ленинградской области 2 | Коротко и ясно о самом интересном

Шишковатый посох +69 к выносливости, +52 к силе; со знаком тигра (Шанс: %) +69 к выносливости; со знаком силы (Шанс: %) +69 к силе. Шишковатый посох Становится персональным при надевании Двуручное Посох Урон: - Скорость ( со знаком силы (шанс %). Голый, отливающий медью череп, шишковатый, как старый котел, маленькие раскосые, .. В году, когда он еще не был знаком с Есениным, он написал в фольклорном стиле с ограждающей непобедимой силой божественного света» [Сны Николая Клюева. С]. . Посох врачуя, шепнул кошелю.

У ингерманландских финнов в конце XIX — начале ХХ века были записаны древние песни о создании острова с девушкой, к которой сватаются разные герои, о ковании золотой девы и различных предметов. Всех слушающих пугали рунами о сватовстве коварного сына Коёнена и его страшном убийстве своей невесты и радовали песнями о девушке Хелене, избравшей себе мужа из края солнца.

Фольклорное богатство ингерманландских финнов составляют тысячи метких пословиц и поговорок, сотни сказок, быличек и преданий. Были у местных финнов и свои особые танцы-игры рёнтюскя, соединившие городскую кадриль и весёлые песни. Старинным музыкальным инструментом у финнов в Ингерманландии был кантеле.

Обычно его вырубали из куска ствола дерева, а струны делали из конских волос. Обычно на кантеле играли женатые мужчины. Также ингерманландские финны играли на вирсиканнель, похожем на виолончель с одной струной, часто исполняя под его звуки церковные псалмы. А с конца XIX века во многих финских деревнях появились настоящие духовые оркестры. Тихвинские карелки на фотографиях года. Тихвинские карелы сейчас населяют верхнее течение реки Чагоды в современном Бокситогорском районе Ленинградской области, хотя их древней родиной был Карельский перешеек.

После заключения в году Столбовского мира северо-западные земли Московского государства, в том числе и Карельский перешеек, отошли Швеции. Все тяготы войн и непомерные налоги легли на карел.

Кроме того, карелы уже к XV веку стали православными и сопротивлялись обращению в лютеранскую веру, которую принесли шведы. Началось массовое переселение карел. В старинных документах писали: Ведь своей письменной истории тихвинские карелы не имели, а передавали её в легендах и преданиях. Сейчас тихвинские карелы живут в 15 деревнях современного Климовского сельского поселения Бокситогорского района Ленинградской области.

Их численность составляет около человек. Тихвинские карелы называют себя тиифинян карьялазэт. Пожилые люди ещё используют особый тихвинский диалект карельского языка карельский язык входит в северную группу прибалтийско-финских языков, он близок вепсскому, финскому и ижорскому языкам.

Характер Тихвинские карелы славились своим трудолюбием, удивительной честностью и прямотой. У них был сдержанный характер. Их медлительность в суждениях сочеталась с порядочностью и спокойствием, они никогда не писали доносов друг на друга, плохо о других не говорили и никогда ни на что не жаловались! Все почитали стариков, не бранились, водку не пили и не курили. У тихвинских карел были строгие порядки: Правда, за танцы и святочное ряжение старики молодых тоже наказывали, даже били веником.

Считалось, что именно поэтому тихвинские карелы не умели плясать. Не случайно образцом правильной жизни более лет служил у тихвинских карел рассказ о двух братьях Бирючевских, которые в конце жизни отказались от богатств, ушли жить в лес и питались соком деревьев. Занятия Берестяная и деревянная посуда тихвинских карел.

Основным занятием тихвинских карел было земледелие. Они выжигали подсеку и собирали хорошие урожаи ячменя и овса. Карелы также сеяли гречиху, горох, репу, картофель, капусту, огурцы, выращивали коноплю и лен.

Орудия труда для обработки земли карелы изготавливали. Из первого зерна нового урожая варили кашу и пекли пироги, а затем хозяева съедали их на краю поля — карелы верили, что этим обеспечивают себе урожай будущего года.

В каждом хозяйстве были домашние животные. У карел издавна были распространены местные породы скота: Для них нужно было заготовить много кормов, и на сенокос выходили всей семьёй.

Покосов было мало, приходилось выискивать дополнительный корм для скота — собирать листья деревьев, молодую кору сосны, озёрный хвощ, картофельную ботву, лебеду.

Для сохранения, благополучия и приумножения скота у тихвинских карел существовало очень много различных примет, заговоров и запретов. Большим подспорьем в хозяйстве карел всегда являлись охота и особенно рыболовство. Самым важным считался первый весенний улов. Тихвинские карелы верили, что именно по первому улову можно определить удачное время сева зерновых, что обеспечит хороший урожай и убережёт семью от голода.

Каждая семья имела свои излюбленные места для ловли рыбы. Среди рыб карелы особо ценили щуку и налима. И в настоящее время в карельском доме часто можно увидеть щучью челюсть, которая служит оберегом.

Занимались тихвинские карелы и лесными промыслами. Мальчики уже с 9 лет ходили на распиловку леса. Часть крестьян нанималась на работы на местный кирпичный завод. В деревнях Толсть и Дятелки семьи занимались гончарным промыслом. А в деревнях Новинка и Дубровка жили кузнецы, плотники и столяры.

Одежда Традиционные орнаменты вышивки тихвинских карел. Народная одежда тихвинских карел: Женская одежда тихвинских карел состояла из белой полотняной рубахи, сарафана, пояса, передника и головного убора повойника или сороки.

Мужская — из рубахи, портов, пояса и жилета. В холодное время поверх надевали кафтаны и шубы из меха белки, зайца, лисицы. Рубахи и будничные сарафаны шили из домашнего льняного полотна — как и полотенца, постельное белье, скатерти и матрасники.

Каждая хозяйка ткала и грубошерстное полусукно из льняных и шерстяных нитей для кафтанов и мужских портов. Изредка его красили в коричневый или темно-бордовый цвет. Из сукна шили одежду для рыбной ловли, охоты и работы в лесу. В конце XIX века у коробейников, в лавках или на ярмарках можно было купить покупные ткани — ситец, сатин, парчу, шёлк. Зимней одеждой служили тулупы и шубы. Из кожи делали шапки, пояса и, главное, обувь и рукавицы.

Зимой с кожаной обувью молодые мужчины носили шерстяные чулки, край которых выставляли на показ над голенищем. Деревни и дома Карельский дом в деревне Коргорка Бокситогорский район. Карельская деревня Селище Бокситогорский район. Старые деревни образовывали круг, обнесённый жердяной изгородью с обязательно закрытыми воротами, в центре которого стояла церковь или моленный дом, а жилые избы стояли беспорядочно.

Но в некоторых деревнях сейчас уже преобладает уличная планировка, когда дома стоят вдоль длинной улицы. Свои дома карелы строили из сосновых или еловых брёвен, крышу крыли дранкой.

Ещё в х годах в деревнях сохранялось много домов с печами, топившимися по-чёрному. Поэтому на праздники, особенно к Пасхе, девушки и молодые женщины тщательно мыли избы, очищая потолки и стены от копоти хвощом и мелким песком. Там же ставили и бани, но само появление бань у тихвинских карел относится к началу XX века. До этого обычно мылись прямо в доме в печах. Воду в бане нагревали при помощи специальных камней, которые опускали в кадки коваными клещами.

В бане не только мылись, но и проводили многие обряды. Карелы считали, что и в неурочное время в бане моются умершие, поэтому поздно ходить в баню и стирать в ней не разрешалось. Карелы считали, что существуют русалки, а в каждом водоёме живёт водяной дух, который не любит шума и ссор. Водяной мог рассердиться и уйти в другое озеро, уведя с собой рыбу. Разозлить водяного можно было и утопив в озере старое помело. Чтобы вернуть водяного с рыбой обратно, следовало отыскать помело и, вытащив из воды, отнести под расщепленное грозой дерево.

Традиционные пироги тихвинских карел. Карелы-староверы строго относились к своей посуде: Они строго придерживались всех четырёх главных годовых постов, а также не ели мясо, рыбу и молоко по понедельникам, средам и пятницам.

В постные дни готовили кашу из солодовой муки, заваренную кипящей водой. В середину каши наливали постное масло или клали размятые ягоды. Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах.

Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды. Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу. Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий.

Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной. Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему.

При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели? Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце. Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным.

То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след. Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах. Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины. В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой. Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец. Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и.

Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни. На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами. И тут же произошло чудо.

Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор. Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть.

Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух. Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней. Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци.

Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник.

Book: Знак «фэн» на бамбуке

Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть. Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в. Его ждал начальник уезда. Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы.

Краткая предыстория

Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны. Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров.

Одинокими высились оторванные от берега деревца. Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю. Ваша слава облетела все южные земли. За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок?

Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка. Ткань мы выберем. Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования.

Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Но если художник хочет раскрыть события постепенно, как действие в книге, тогда фигуры людей и животных, постройки, горы, озера, леса — все образы и всех действующих лиц он выстраивает вдоль длинной горизонтальной ленты, склеенной из шёлка или бумаги.

Только в книге переворачивают страницы, свиток — раскручивают по частям. Когда горизонтальный свиток обрамляют узорной тканью, то одну из коротких сторон подклеивают к цилиндрической ручке.

Вертикальные свитки вывешивают на стену, хотя редко надолго. Полюбовались картиной — и пора снимать, иначе вызванное картиной душевное волнение притупится от привыкания. Горизонтальные свитки на стену не попадают.

Уложенные в свёрнутом виде в ларцы, они дожидаются своего часа. Наступят дни праздника, возвратится в дом родич или приедет далёкий друг — вот тогда откроются крышки ларцов.

Инспектор фарфоровых мастерских господин Ян Ци бережно вынул из короба свиток, обвитый вокруг нефритовой ручки, и с поклоном передал своему гостю, прославленному живописцу Ни Цзаню. Ни Цзань положил картину на стол, привычным движением сжал в левой ладони ручку и, придерживая правой ладонью свободный конец, откатил свиток влево, открыв для взора первую начальную часть. На подставке из сандалового дерева высился позеленевший от времени древний бронзовый светильник.

За ним на стене висел вытянутый в длину свиток с изображением озёрных цапель, иссиня-зелёных хохольчатых уток, красногрудых пёстроголовых попугаев. В вазах из старинного фарфора стояли букеты цветов, ветки сосны и сливы.

Из курильниц струились волны душистого дыма, смешиваясь с запахом мальв и гортензий, проникавшим через приоткрытую из-за жары дверь.

Постройка выходила в сад с грушевыми деревьями, цветником и банановой рощицей, высаженной возле искусственной горки из диких камней. Ничто в утончённом убранстве дома не давало повод поверить в убожество жизни хозяина. Но гость ни словом не возразил в ответ.

Скорее всего он не услышал сказанного. Рыбаки вывели лодки на середину реки. Высоко на круче примостилось жилище, размером с ласточкино гнездо. Слуги внесли чайный столик с подносом холодных закусок и двумя чашками душистого чая.

Куда лежит его путь — к водопадам и горным высям, чтобы радоваться свободе? Ни Цзань повернул ручку влево, одновременно правой рукой закатал ту часть свитка, которую успел рассмотреть.

Жилища и лодки скрылись. Из-за сосен, разросшихся по берегам, появились красавцы кони, помчались к реке. Лёгок и стремителен свободный их бег. Правая рука убрала увиденное. Взору открылась дорога — она вела всё вперёд, вдоль скал и реки. Идёт ли далее путник, встреченный в начале пути?

Обогнал ли он лошадей, что мчались на водопой и, должно быть, уже припали к прохладным и чистым струям? Остановился ли посмотреть, как плещутся дикие утки в тихой заводи среди камней? Или путник остался у рыбаков, чтобы разделить их мирную и суровую жизнь? Раздольно и быстро течёт река, причудливой цепью тянутся горы, взмывают к небу и срываются в пропасть земли.

В каждом новом отрезке пути поднимаются новые нагромождения. Свиток кружился, высвобождая левую часть, пока наконец не пропала дорога и не появился незаполненный белый лист, подклеенный на тот случай, если владелец свитка или кто-нибудь из его гостей захотят написать, что подумали они или почувствовали, разглядывая картину.

Должен сказать, что вы один из искуснейших каллиграфов, каких приходилось мне видеть. Почерк младшего господина обещает со временем не уступить вашему.

Ваш штрих наполнен трепетом жизни и выдаёт душу возвышенную. Иероглиф мной вырезан в подражание старинной каллиграфии. А потом, презрев ваши советы, я без пользы загубил свои ещё не развившиеся способности, оставил кисть и тушь ради шапки и пояса чиновника.

Вы выполняете почётный долг, и ваше имя среди первых чиновников города. Ни Цзань протестующе поднял руку: Не разрешите ли вы вашему сыну сопроводить меня в лавки, где продаётся шёлк? Но с вами, дорогой друг, я отпущу его без всякого страха. Оно выпало на долю ребёнка, когда душа особенно беззащитна, доверчива и ранима. Как же вам удалось вырвать сына из мерзких рук торговца детьми? Мы с женой выплакали все глаза и уже расстались с надеждой увидеть сына живым. Вдруг крестьяне обнаружили его в лесу.

Он лежал без памяти, весь в ссадинах и кровоподтёках. Крестьяне догадались заявить в ближайшую управу, а там, по счастью, оказались разосланные мною приметы. Вскоре мы смогли обнять нашего сына. В бреду твердил про своих старших братьев, но он у нас единственный сын, и, кроме него, некому было бы после моей смерти приносить на алтарь поминальные жертвы предкам.

Старшая у нас — дочь. Когда наконец жизнь победила и мальчик стал поправляться, оказалось, что он не помнил имени похитившего его торговца, не знал название местности, где он провёл три страшных месяца. Это были два мальчика, очевидно из простонародья. Они находились у похитителя в услужении. Всех троих посадили в повозку и куда-то повезли.

Потом почему-то мой сын остался. Впряжённый в повозку мул испугался и понёс, не разбирая дороги. Вот всё, что несчастный ребёнок был в состоянии вспомнить, и мы с женой перестали мучить его расспросами. Смерть не узнала, кто скрылся под новым именем, ей пришлось отступить.

Когда дневная жара пошла на убыль и листья в саду зашелестели от лёгкого ветерка, привратник распахнул резные ворота. Ни Цзань и Цибао вышли на улицу, обогнули каменный щит-экран, поставленный перед воротами для защиты от нечисти, и пошли по низкой пешеходной дорожке в тени высаженных деревьев. Сзади, на почтительном расстоянии, двинулся Гаоэр, расторопный и бойкий юнец, приставленный для услуг к Цибао.

Годами Гаоэр не намного обогнал своего господина. Путь лежал не далёкий, но и не близкий. Дом инспектора фарфоровых мастерских располагался в тихом квартале, где жили первые чиновники города.

Редкий прохожий попадался навстречу. Ещё реже тревожили мостовую коляски. Приподнятая проезжая часть была присыпана белым песком и светлела сквозь частокол тёмных стволов высаженных деревьев, наподобие снежной насыпи. Прикрыв тростниковыми веерами лица, просеменили две девушки-служанки в одинаковых розовых юбках и вышитых кофтах цвета лиловой сливы. Прошёл чиновник в длинном халате, перетянутом жёлтым поясом. У поворота прогуливался нарядно разодетый молодой человек.

Он держал за кольцо большую вызолоченную клетку, в которой прыгала и щебетала птица. Вскоре к первому щёголю присоединился второй, очевидно приятель, и также с клеткой в руках. Брать с собой на прогулку птиц вошло в обычай.

Улица тянулась с севера на юг, кружа и петляя. Южные города не могли сравниться со строгими городами севера. В Даду улицы были натянуты, словно струны, и пересекали одна другую под ровным углом. Цзицин разбит на холме. Улицам приходилось изворачиваться змеями, чтобы взобраться наверх или сползти с крутизны. Взбирались и сползали ограды, ворота, глухие стены домов.

Поднимавшиеся над оградами черепичные крыши казались летящими из-за загнутых кверху краёв. Вцепившись в крышу, скалили пасти установленные на домах невиданные существа — полульвы-полусобаки. Мир кишел злыми и безобразными духами. Их никто никогда не видел, но каждый знал, что снуют они непрестанно, норовя заскочить в дом и устроить всевозможные пакости.

Только одно и спасало, что духи умели двигаться лишь по прямой. Кривизна крыши и экран перед входом вынуждали их повернуть обратно. Но если нечисть всё же отваживалась на бесчинство и предпринимала попытку прорваться, то тут львам-собакам полагалось не оплошать.

На то и лепили их с раскрытой ощеренной пастью, для того и устанавливали на крышах — пусть хватают злых духов, стерегут от нечисти дом. Каменный мост с резными перилами, переброшенный через канал высокой дугой, чтоб могли проходить лодки, вывел на Главную улицу, бравшую начало от городских ворот.

И сразу всё изменилось. Они не прогуливались, а шли торопливо. У многих на плечах висели коромысла с поклажей. По мостовой грохотали повозки, нагруженные выше краев. Снова мост — на этот раз перил не было видно из-за лавчонок, лепившихся к перилам, как птичьи гнезда к скале. Разносчики продавали с лотков варенные на пару пампушки, пирожки с тёртыми пряностями. Люди ели, перекликались, обменивались новостями. Ребятишки вертелись возле торговца игрушками, лезли под самые ноги.

На шесте у торговца, как грозди яблок на ветке, висели цветные хлопушки, фонарики в пёстрых разводах, шумихи, мячи, воздушные змеи. Вот было бы радостью заполучить хоть самую маленькую хлопушку! Взрослых больше привлекали чёрные палатки гадателей, разбитые сразу же за мостом. За связку монет гадатели предрекут повороты в судьбе, назначат счастливые дни для сватовства, постройки нового дома или поездки к родным. Третий день после пятого новолуния благоприятен для служебных выездов, шитья, купания и стрижки.

Возгласы, крики, конское ржание. Уж не воды ли канала выплеснули весь этот шум? От канала, вдоль улиц вместо домов, потянулись лавки, поставленные плотно друг к другу, без щели прохода.

Задние пристройки служили складами и мастерскими, в передних помещениях принимали покупателей. Чем только не торговал рынок в Цзицине — мясом, зерном, мебелью, чайными листьями, пряностями и бронзовыми зеркалами, одеждой, складными и тростниковыми веерами, зонтами, бамбуковыми занавесками, барабанами. С севера привозили войлочные покрывала с разноцветной каймой.

Местные мастера поставляли парчу, знаменитый цзицинский шёлк. Фарфоровые вазы, по цвету похожие то на красную яшму, то на чёрный агат. Славились также блестящие, словно покрытые лаком, крупные вишни. Каждый товар имел собственные ряды и собственного смотрителя за порядком. Надписи сообщали, чем торгуют ряды. Были лавки, где продавали бумажки в форме монет и вырезанных из бумаги животных. Бумажные деньги и бумажных животных сжигали во время жертвоприношения, когда поминали умерших родных.

Вперемешку с лавками расположились харчевни — открытые сооружения с одной задней стенкой и черепичной крышей на деревянных столбах. Черепицу часто заменяли циновки или куски холста. Возле харчевен, в кучах отбросов рылись собаки и длинноухие тощие свиньи.

Лошади, мулы, верблюды, повозки. Все двигались, все шумели. Гаоэр толчками и окриками прокладывал господам дорогу. Товар продавался здесь дорогой, и покупатели заглядывали сюда не.

В раскрытые двери лавок были видны развешанные на продажу ткани. Глаза разбегались от обилия красок, от причудливых и замысловатых узоров. Облака и летучие мыши, листья бамбука, бабочки и цветы неслись бесконечным потоком. Всё же пришлось обойти несколько лавок, прежде чем внимание Ни Цзаня привлёк светло-сиреневый шёлк в серебристых разводах, похожих на утренний иней. Цибао цвет и узор также понравились, он наклонил голову в знак своего добрения. Все трое покинули лавку и собрались направиться к дому.

Как вдруг где-то рядом запела флейта. Высокий и чистый звук поплыл над станками и лавками. К флейте присоединялся барабан и рокотал глухо и неумолчно, словно рычал в лесу тигр.

Музыканты расположились у низких перилец открытых подмостков, имевших лишь крышу и одну заднюю стену. Они сидели как раз с той стороны, где Ни Цзань, Цибао и Гаоэр нашли для себя место. На сцене кружились танцовщицы, две в розовых платьях и одна в серебристо-сером — два лотоса и летняя тучка. Установленный на подставке флажок с тремя рыбками давал понять, что действие происходит возле воды.

Звенели подвески в высоких причёсках, колокольцами взлетали юбки, открывая ножки в вышитых туфлях. Взмахи длинных кисейных рукавов рождали воспоминание о дуновении лёгкого ветерка. И гвоздики на барабане круглые и выпуклые, ни дать ни взять — птичьи.

Рассказывали, что однажды в старину во дворец императора прилетела необычная птица. Перья играли ярче, чем радуга, а хвост распадался веером на двенадцать волн. Птица опустилась на землю, встала перед залом и принялась кричать, и пока кричала, все время переступала с одной ноги на другую и покачивала хвостом.

Но те не сумели ответить. Крик — это песня, поступь — это танец. Хвост разделен на двенадцать перьев, как год — на двенадцать лун. Птица хвостом отбивала ритм. Так люди узнали, что существует на свете песня и танец, и научились сами петь и танцевать. Что ж удивительного, что с той давней поры музыканты чтут волшебную птицу?

Танцовщицы отступили в глубину сцены, продолжая расчерчивать воздух лёгкой дымкой своих рукавов, и незаметно исчезли. У перилец появились двое с хлыстами в руках — значит, прискакали верхом издалека — и заговорили горячо и громко. Зрителей вокруг сцены столпилось немало. Стоявшие сзади вряд ли могли расслышать, о чём вёлся спор. Но и без слов все понимали, на чьей стороне правда. Лицо одного из споривших рассекли широкие красные полосы, и полоса, проведённая вдоль подбородка, придавала лицу выражение грозной решимости.

Щёки и лоб другого — в белых разводах. Издавна красный грим отмечал благородного человека, белый грим метил мерзавца. Разрисованный красным держался величественно, выбрасывал руку вперёд, как полководец, ведущий полки в сражение, смотрел открыто и. Разрисованный белым приподнимал плечи, кривился набок, смотрел исподлобья. Можно было подумать, что повадки он перенял у обезьян. Кто не считал своё время на деньги, мог наслаждаться игрой актёров от полудня до вечернего барабана, оповещавшего о закрытии рынка.

Главное действие то и дело прерывалось исполнением песен и танцев или сценами, смысл которых лишь отдалённо касался происходящего.

  • Журнальный зал
  • Шишковатый посох
  • Book: Знак «фэн» на бамбуке

Спорившие ни до чего не договорились и разошлись в разные стороны. Ударил гонг, привлекая внимание к новому действующему лицу. Служитель сменил флажок с тремя рыбками на флажок с колосками, в знак того, что действие перенеслось в поле, и на сцену выбежал юноша с наведёнными вокруг глаз кругами, почти ещё мальчик, гибкий и тонкий, как ветка ивы. В одной руке он держал поднос с горшочком и плошкой, в пальцах другой было зажато кольцо большой птичьей клетки, прикрытой шёлковым ярким платком.

Клетку актёр поставил на лаковый столик. Неприметный, как тень, служитель успел вынести столик на сцену. Место для подноса нашлось у перил, на полу. Расставшись с вещами, актёр вышел на середину, о чём-то задумался и вдруг на глазах у всех изменился. Куда подевались юность и стройная стать? На сцене стоял сгорбленный жалкий крестьянин, и колени у него ходуном ходили от вечного недоедания.

Хоть и сами были такие же бедняки — да разве нельзя в иной час отвести душу весельем? Вон и надписи на лаковых досках по краям сцены советовали не грустить.

Доски с надписями висели вдоль столбов, на которых держалась крыша. Актёр на сцене согнулся и двинулся вприпрыжку, смешно подкидывая к подбородку колени. Гибкие пальцы рук месили тем временем воздух. Цибао раздражённо дёрнул плечом. Фрагмент японского свитка XVII века. Актёр пополз на коленях, поочередно откидывая назад то одну, то другую ногу. Сто, тысячу, сто тысяч кустиков риса высадил он на ходу.

Ох, как устал бедняга. Выпрямился, обхватил плечи руками. В каждом движении угадывался определённый смысл, но все вместе движения составляли танец.

Актёр танцевал и когда вскидывал ноги, и когда ползком продвигался по сцене. Вот он подпрыгнул под самую крышу, вот три раза перевернулся в воздухе. В знак того, что собрал урожай, взвалил на плечи мешок, которого на самом-то деле не было, но каждый живо себе представил этот мешок, и потащил бегом.

Бежать пришлось против ветра. Беднягу так и мотало вместе с его мешком. Дотащил наконец, сбросил на землю, рукавом вытер пот. Теперь можно передохнуть, подкрепить свои силы. В горшочке оказался варёный рис. Часть белой рассыпчатой массы переместилась в плошку, осталось достать палочки для еды… И тут раздался громкий пронзительный писк.

Флейта ли звук оборвала, или пискнула мышь? Во всяком случае, шёлк с клетки взвился и все увидели небольшого зверька, меньше кошки, с вытянутой горбоносой мордочкой. Мышь не мышь, соболь не соболь. Разглядеть толком не удалось даже тем, кто стоял близко. Бурое тельцо закрывал синий плащ с золотой окантовкой. Низко на лоб была нахлобучена чёрная шапочка из плотного шёлка.

Важный чиновник и. Актёр схватил плошку, из почтительности поднял на уровень бровей и вприпрыжку понёсся к клетке. Не успел он поставить, не успел вернуться к горшку и сплясать танец радости, как снова раздался писк.

Плошка была пуста, и зверь требовал нового приношения. Актёр снова наполнил плошку, снова поставил в клетку. Зверь в два счёта слизнул принесённый рис и запищал громче прежнего. В клетку отправился целиком весь горшочек. Зверь нырнул туда с головой, наружу осталась торчать только высокая шапка.

Зрители хохотали, били в ладони, подталкивали друг друга локтем. А актёр вдруг выпрямился, снова стал тонким и стройным, каким вышел на сцену, приблизился к передним перильцам и запел: Жадная большая мышь, В доме ты своём сидишь, Сладко ешь и мягко спишь.

Я ж трудился целый год, Чтоб тебе набить живот. Зрители изо всех сил забили в ладони. Удушили поборами, совсем извели. Правда, нашёлся один, прошипел злобно: Цибао завертел головой, чтобы увидеть, кто выпустил ядовитое жало.

Да разве в толпе разглядишь? Когда подходили к дому, Ни Цзань сказал: В образе мудреца он воплотит ум и знание правил жизни, воина покажет храбрым, жестоким, готовым жертвовать. Сановнику приличествует пышность и величавость осанки. Какое же свойство необходимо выделить, рисуя актёра?

Облик актёра изменчив, как плывущее по небу облако или тень качающегося на ветру бамбука. Изображая актёра, необходимо передать силу его мастерства. С помощью необычного жеста, выразительного поворота плеч, головы актёр владычествует над толпой. Это были первые слова, с которыми Ни Цзань обратился к Цибао за всё время, пока ходили на рынок, и, наверное, поэтому они отозвались в его душе предчувствием радости. Весь вечер Цибао пытался понять, откуда взялось это чувство — тревожное и счастливое одновременно.

В полудрёме ему представлялась тень от бамбука, исчезающая, как дым от погасшей свечи. Внезапно он оторвал голову от изголовья, откинул одеяло и скатился с постели. Как он сразу не догадался? Что ж из того, что вокруг глаз наведены были круги? Только бы скорей пронеслась ночь, только бы скорей наступило завтра.

Цибао откинул крышку лаковой красной коробки, всегда стоявшей на столике возле постели, и достал завёрнутую в золотую парчу дощечку бамбука. Утром все обитатели дома собрались во дворе, чтобы проводить господина Ни Цзаня. За воротами ждал осёдланный мул, и, слыша, как звякают колокольцы на сбруе животного, предвещая расставание и дорогу, хозяин дома прикладывал к глазам широкий рукав халата. Ни Цзань решительным шагом двинулся за ворота.

В живых, верно, оставит. Приготовь скорее рубаху, а то один убегу. Гаоэру ничего другого не оставалось, как повиноваться. Да он и сам был не прочь прогуляться по городу. Только, смотрите, в последний раз иду на такое преступление. За кустами, в самом дальнем углу сада, находилась заброшенная калитка. Ею никто не пользовался, и ключ, как все думали, давно был потерян.

На самом же деле ключ среди груды ненужных вещей случайно нашёл Цибао. О своей находке он никому, кроме Гаоэра, не рассказал. И с тех пор, не слишком часто, но и не слишком редко, а так, когда очень хотелось, Цибао и Гаоэр тайком удирали из дома. Дом инспектора фарфоровых мастерских, как и все богатые городские дома, представлял собой огороженную высокой оградой усадьбу с несколькими постройками, расставленными во дворе и саду.

Постройка, где жил Цибао, состояла из комнаты и террасы, перекрытых общей крышей. На террасу выходили окна и главная дверь. Сколько можно жить одним желанием иметь собаку? Профессионально, как художник, Гефест уже давно состоялся.

Он стал знаменитым кузнецом, мастером художественной ковки. Его ювелирные изделия — кольца, перстни, ожерелья, подвески, застежки, гребни — снискали заслуженно высокую репутацию у состоятельных аристократок; его напольные треножники и настольные подсвечники украшали жилища бедных горожан; выкованные им в орнаментальном стиле тяжелые и пышно украшенные узорные решетки придавали солидную помпезность дворцам и паркам торговцев недвижимостью; а выкованные им щиты, мечи, копья, палицы стояли на вооружении богов и героев.

Заказы сыпались оптом и в розницу. Наконец мастер улучил момент, оторвался от горна, молотов, наковальни и вытер руки о кожаный фартук, чтобы по случаю купить отпрыска рурской овчарки — до блеска черного, как антрацит; ведущего свою родословную от волчьей пары из логова, затерявшегося где-то в дебрях древнего Рейна, а точней, его правого притока — Рура.

Пожалуй, самым подходящим для щенка и был бы выбор имени между Антрацитом, Рейном и Руром. Однако хозяин дал малышу другое имя и не прогадал. Антрацит говорил бы только о масти овчарки; Рейн или Рур выдавали бы своим звучанием лишь историческую родину пса, тогда как имя Амур явилось провидческим, выразившим все существо питомца, когда, достигнув отрочества, он вступил в пору романтической любви.

У Гефеста было два жилья: Зиму он проводил в полисе, лето — на природе. Городскую квартиру отличала крайняя теснота. Забавно было смотреть, как росший не по дням, а по часам Амур втискивался в узкий проход между стеной и скамейкой, а развернуться не мог и неуклюже вылезал задом наперед, виляя толстой попкой. Жаль, что кузнец в этот момент колдовал над горном и не видел такой извилистой пантомимы.

Зато в деревне псу было раздолье, и он с нетерпением ждал, когда же кончится тесная зима и настанет просторное лето. А пока оно не наставало, Гестия, хранительница очага в жилище Гефеста, выводя овчарку на прогулку, с трудом справлялась со своими обязанностями укротительницы и дрессировщицы.

Никаких профессиональных навыков по части кинологии у нее не было, и Амур просто торопливо стаскивал ее с лестницы, оглашая этажи децибелами гулкого и весьма уже грозного лая, хрипловато перекатывавшегося по лестничным маршам; того лая, в котором чувствовались и нетерпение, и радость, и решимость зреющего зверя.

Как-то раз, открыв входную дверь подъезда, Гестия не заметила мелькнувшую поблизости черную кошку, зато Амур почуял ее всем своим овчарочьим нутром и, взбешенный такой возмутительной бесцеремонностью перебежать дорогу под самым носом рурской овчарки!

Гестия зацепилась сандалией за кривой порожек, упала на правое колено, но не выпустила поводок, обмотанный вокруг запястья, и Амур тащил хозяйку, как балласт, по асфальту, пока кошка не шмыгнула в подвернувшуюся щель. Так Гестия спасла нечестивице жизнь, а сама стала пациенткой районной поликлиники, до которой через силу добиралась на уколы и целебные притирания. Ни о каких гуляньях с Амуром речи больше идти не могло. Раньше он не делал этого по причине вечной занятости, постоянной сверхсрочной работы.

Взволнованным невестам хотелось, чтобы мастер выковывал их драгоценные капризы, немедленно, прямо у них на глазах, а не то они могли ненароком и пустить слезу; торговцы недвижимостью, грезившие коваными оградами, доставали его по телефону; военные требовали предпочтения перед гражданскими: Ее всегда было по горло.

Пылающий горн не затухал в его мастерской. Не смолкали удары молотов, плющивших разгоряченные на огне железные прутки или куски темно-рыжей меди; пышно шипел закалявшийся в ледяной воде, цепко схваченный клещами металл. Но живое существо — щенок — тоже требовало внимания к. И теперь Гефест на время отлучек, связанных с посещением собачьей площадки, доверял поддерживать пламя в горне Гестии. Из хранительницы очага она по совместительству превратилась и в хранительницу горна, ковылявшую по квартире, заметно приваливаясь на правую ногу, тогда как искусный кузнец, прихрамывая на левую, цеплял овчарку за ошейник корявыми, грубыми от железа и такими же крепкими пальцами мастерового, плотно прижимал к здоровой ноге и спускал на улицу.

Конечно, сила мужчины, тем более кузнеца, тренированного молотом и наковальней, не сравнима с крепостью женских рук. Амур это чувствовал и скрепя сердце повиновался хозяину.

Тем не менее без труда Гефесту не удавалось справляться с овчаркой, бравшей не столько выпуклой мощью мускулатуры, сколько живой силой стартового рывка. При массе, сравнимой с массой хозяина, Амур сразу — со старта — развивал скорость, намного превышавшую прыть хромого Гефеста. И все-таки кузнец за ошейник удерживал рвущегося к цели отрока. Тот, между прочим, оказался хорошим забиякой и не только был готов ввязываться в уже затеявшиеся свары, но с удовольствием устраивал и свои собственные.

Черные как смоль, равнобедренные треугольники его теплых ушей всегда чутко торчали над головой, как два бархатных локатора, подергиваясь, подрагивая, поворачиваясь по сторонам, фиксируя четкий цокот копыт и неслышную переступь кошачьих лапок; эхо отдаленного лая и свист пролетающих мимо ласточек; не только хруст валежника под стопой крадущегося вдоль ограды вора, а само сухое трение его тени о прутья ограды! Слуху помогал нюх — врожденный нюх рурской ищейки.

Он вел Амура по следу соперника, пусть тот, пробегая на рандеву, оставил свой запах еще во времена лернейской гидры, чей надежно сохранявшийся аромат грозил подавлять стойкость любой собачьей струи. Но если над Амуром властвовали инстинкты охотника и воина, то хозяин ходил за ним из природной любви к собакам.

Он ухаживал за щенком, как за малым ребенком. Он поил его из глиняной чаши, а кормил из металлической миски. Он выгуливал Амура и дрессировал, приучая подчиняться набору коротких команд. Он играл с ним, а когда щен оставлял за собой бессовестные лужи, кузнец подтирал их, как бы сердито, а на поверку добродушно бурча. Он воспитывал пса в духе повиновения, стараясь, однако, не оскорбить его достоинства, не унизить священного чувства свободы, без которого воспитанник, будь то животное или человек, превращается в безвольного и бездумного раба, пригодного лишь на механическое исполнение приказов своего господина.

Дежурное блюдо — овсяную кашу, придававшую отроку Геркулесову силу, Гефест варил. Единственное, с чем никак не мог совладать, это с купанием овчарки. Пес решительно отказывался лезть в реку, студить лапы в лесном ручье, ложиться в ванну или вставать под шумный душ.

А мыть его становилось все неотложней. Он мужал, и от него ощутимо пахло псиной. Вот тут и задумался старый коваль. Собаку вымыть — не гвоздь отковать. Здесь нужна своя сноровка. И надумал позвонить жене, с которой был в разъезде. Киприда окончила курсы кинологов и хорошо умела ухаживать за собаками. Главное же — она вообще любила животных, а собак просто обожала. И собаки отвечали ей взаимностью. Если красота Гефеста являла себя в его кузнечном искусстве, то красота Киприды сияла в ней самой.

Животные очаровывались ею точно так же, как и люди. Ее отличала не только природная грация, но и редкая одушевленность, изобретательность, веселость, убеждавшие в том, что через них являет себя космическая стихия любви, пронизавшая все необъятное царство созвездий.

И что бы вы думали? Нашелся один ветрогон, который увел Киприду от Гефеста, вступил с ней в параллельный брак, а потом бросил и теперь иногда звонил, нарушая ее душевный покой. Он служил по военному ведомству в высшем чине и своим необузданным нравом, невоспитанностью, двуличностью давно досадил великодушным олимпийцам.

Ночами, инспектируя войска, он с горящим факелом в окружении своры орущих сторожевых собак бегал по секретным военным объектам от Лаконии до Фессалии, тем самым раскрывая их местоположения персидским лазутчикам, а днем под видом учений без толку гонял боевые триеры то в Ионию, то на Крит, лишь бы выслужиться перед Громовержцем.

У ног повелителя он кротко блеял, как влюбленная овца, а на подчиненных срывался, как сорок тысяч латников, дружно ужаленных калеными стрелами вражеских когорт, или давился гневом, как гиена, отравленная ядом собственной слюны. Между тем внимание женщин привлекали его моложавость, курчавость, подтянутость, какая-то бесшабашная отвага и редкая выносливость в беге. Сложилось мнение, что именно Арес самый быстрый среди всех чемпионов Олимпа; что если бы он состязался с Ахиллом на дистанции от Марафона до Афин, то не только обогнал бы героя, но, выпив на финише глоток воды и ополоснувшись из горсти, мог бы спокойно продолжить путь обратно к Марафону, тогда как Ахилл в изнеможении упал бы на траву.

И все же смысл жизни Ареса составляли не спортивные ристалища, но война. Жить без войны он не. Война питала его кровь. Разницы справедливая-несправедливая для него не существовало. Справедливой была любая и с любой стороны. Греки справедливо били персов. Персы справедливо били греков. В этом, по Аресу, и заключалась тотальная мудрость войны.

Она не отличала правых от виноватых, победителей от побежденных. Главное для нее состояло в том, чтобы кровопролитие никогда не прекращалось. Чтобы то тут, то там вспыхивали новые свары, и враждующие своры набрасывались друг на друга с верой в победу. Арес любил войну как таковую.

Она была его способом существования, и ничто для него не могло с ней сравниться. Ареса никому не надо было провоцировать. В качестве провокатора выступал он сам, придерживаясь тактики первого удара и всегда выдумывая для этого повод. Арес должен был постоянно проворачивать армии через мясорубку войны, превращая хаотичные ряды новобранцев в стройно организованный фарш выдавленных на поле брани фаланг.

В мирное время он не знал, чем себя занять, кроме того, как уводить чужих жен и заключать параллельные браки. Другой на его месте давно уже был бы если и не сброшен в тартарары, то освобожден от занимаемой должности и отправлен в отставку, но Арес имел протекцию на вершине Олимпа: В том числе Киприде.

Тайной мечтою Ареса было не только удержаться среди небожителей, но и войти в синклит Двенадцати главных богов, к которому, между прочим, принадлежал и Гефест. Синклит, однако, думать не хотел о том, чтобы кооптировать в свои ряды такого номинанта.

Это означало подставить под удар моральную репутацию Олимпа. Тогда богиня раздоров Эрида, ради которой Арес бросил Киприду, предложила своему спутнику сменить риторику, ничего не меняя по существу: Эрида убедила Ареса в том, что говорить одно, а делать другое гораздо интересней, чем говорить и делать одно и то. На этой вилке и строится все искусство дипломатии. А хочешь быть честным, иди в подпаски и гоняй овец. Между тем время, не играющее роли для богов, но значимое для их собак, шло своим чередом, и, когда однажды, сражаясь с пятнистым догом, Амур извозился в городской грязи до такой степени, что его страшно было впускать в дом, Гефест принял прямое и бесповоротное решение: Более того, устроить дурачине-драчуну хорошую головомойку, то есть и помыть и примерно наказать за поведение, недостойное воспитанной собаки.

Заранее предвосхищая реакцию Гестии, он все-таки предложил для начала на должность банщицы именно. Тогда Гефест обеими шершавыми ладонями, как тисками с насечкой, сжал щеки пса и произнес, глядя в преданные, как ему показалось, собачьи глаза: Она у нас кинолог. Пусть она тебя и купает. Нельзя сказать, что такое предложение понравилось Гестии.